Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для будущего перехода

С окончанием войны экономические проблемы никуда не исчезнут. Напротив, именно они станут главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез возьмется за перемены и попробует выстроить устойчивую мирную модель развития.

Прежде чем перечислять ключевые вызовы, важно определиться с оптикой анализа. Экономическое наследие войны можно описывать через макроиндикаторы, отраслевую статистику или институциональные рейтинги. Здесь акцент смещается на другое: как все эти последствия почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода в России. Именно повседневный опыт большинства в итоге определит, насколько успешным окажется любой курс реформ.

Военное наследие парадоксально устроено. Боевые действия не только разрушали экономику и институты, но и формировали вынужденные точки адаптации. При благоприятных политических и правовых условиях именно они могут стать опорой для будущего разворота к мирному развитию. Речь не о поиске «положительных» сторон в трагедии, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и одновременно с условным потенциалом.

Несправедливо представлять экономику России начала 2020‑х как исключительно сырьевую. К 2021 году объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. В эту группу входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и дававший стране не только доходы, но и компетенции, а также присутствие на мировых рынках.

Война нанесла по этому сегменту наиболее болезненный удар. По имеющимся оценкам, к 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные отрасли: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 40% ниже, чем в 2021‑м. Рынки развитых стран для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, сложная химия, ИТ‑услуги и ряд других отраслей лишились своих главных покупателей.

Санкции перекрыли доступ к ключевым технологиям для обрабатывающих производств. Под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая обеспечивала диверсификацию и модернизацию, в то время как нефтегазовый экспорт через перенаправление потоков сохранил относительную устойчивость. Зависимость от сырья, с которой пытались бороться десятилетиями, лишь усилилась — теперь еще и в условиях потери тех рынков, куда ранее шли несырьевые товары.

К сужению внешних возможностей добавились структурные проблемы, сложившиеся задолго до 2022 года. Россия уже тогда входила в число стран с одной из самых высоких концентраций богатства и имущественного неравенства. Двадцать лет жесткой бюджетной политики обеспечивали макроустойчивость, но обернулись хроническим инфраструктурным недофинансированием большинства регионов: изношенный жилой фонд, дороги и коммунальные сети, нехватка современной социальной инфраструктуры.

Параллельно шла последовательная централизация бюджетных ресурсов. Субъекты Федерации лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без ресурсов и полномочий не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Суды утратили функцию эффективной защиты частной собственности и контрактов от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Такая среда — прежде всего экономическая проблема: там, где правила меняются по усмотрению чиновников и силовых структур, долгосрочные инвестиции вытесняются короткими горизонтами планирования, офшорными схемами и уходом в серую зону.

Война добавила к этому наследию несколько новых трендов, которые качественно изменили ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением. С одной стороны — расширение госбюджета, рост административного произвола и налоговых изъятий, вытеснение бизнеса государственными структурами. С другой — разрушение механизмов рыночной конкуренции.

Малый бизнес первоначально получил новые возможности: освободившиеся ниши после ухода зарубежных компаний, участие в схемах обхода санкционных ограничений. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что устойчиво высокой инфляции, запретительным процентным ставкам и невозможности долгосрочного планирования удается перекрыть эти преимущества с избытком. Резкое снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года стало фактическим сигналом: владельцам малого бизнеса отводится все меньше пространства для самостоятельного существования.

Отдельная проблема — макроэкономические перекосы, накопленные за годы так называемого «военного кейнсианства». Массированный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах поддержал формальные показатели, но сопровождался ограниченным притоком реальных товаров и услуг на рынок. Отсюда стойкая инфляция, которую центральный банк пытается сдерживать жесткой денежно‑кредитной политикой, не влияя на главный источник ценового давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает военные расходы. Начиная с 2025 года рост сосредоточен преимущественно в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс сам собой не исчезнет и потребует целенаправленного выравнивания в период перехода.

Формально безработица в стране находится на рекордно низких уровнях, но за этим показателем скрывается иная реальность. Оборонный сектор занял, по оценкам, около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. Военные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданские фирмы не могут конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных создавать инновации, переключена на выпуск продукции, которая в буквальном смысле сгорает на поле боя.

При этом важно не преувеличивать масштаб милитаризации: оборонная промышленность — далеко не вся экономика и не ее основная часть по совокупному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно военный сектор стал главным драйвером роста: по ряду оценок, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема в том, что единственный растущий сегмент производит то, что не создает долгосрочных активов и не формирует устойчивых гражданских технологий — а затем уничтожается.

Эмиграция усугубила ситуацию, вымывая наиболее мотивированную и мобильную часть рабочей силы. В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: в растущих гражданских секторах будет ощущаться острая нехватка квалифицированных специалистов, а в оборонных — избыток занятости по мере сокращения заказов. Однако переток не происходит автоматически: работник завода в моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста на гражданском рынке.

Демографические проблемы не возникли с нуля. Страна и без того входила в фазу старения, низкой рождаемости и сжатия трудоспособного населения. Война превратила долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд значительной части молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Для смягчения последствий будут необходимы продолжительные программы переобучения, активная региональная политика и меры по поддержке семей, но даже в случае успеха демографический шок будет ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонного комплекса в случае прекращения огня без смены политического курса. Военные расходы могут сократиться, но вряд ли радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и нарастающей глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в частично милитаризованном состоянии. Одно лишь прекращение огня снимает остроту, но не решает структурную проблему. Уже сейчас можно говорить о постепенной смене модели хозяйствования: все более распространенными становятся директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, приоритет военных нужд над гражданскими, расширение государственного контроля над частным сектором. Это повседневная практика мобилизационной экономики, в которой чиновникам проще добиваться нужных показателей через командные методы.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет чрезвычайно сложно — примерно так же, как после первых советских «пятилеток» и коллективизации почти невозможно было вернуться к рыночной логике НЭПа.

За годы войны мир пережил не просто смену конъюнктуры, а изменение базовой технологической логики. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. В десятках стран возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация и роботизация делают рентабельным то, что еще десять лет назад казалось экономически бессмысленным.

Это не набор событий, которые можно «изучить по книгам». Это смена реальности, понять которую можно только через участие: через попытки внедрения новых решений, ошибки адаптации и выработку иной интуиции о том, как устроен мир. Российская экономика в эти годы во многом оказалась в стороне от этой практики — не из‑за нехватки информации, а из‑за изоляции и ограниченного доступа к новым рынкам и технологиям.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и компетенций, который можно восполнить импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв между теми, кто ежедневно работает в среде с повсеместным применением ИИ, энергопереходом и коммерческим космосом, и теми, для кого все это остается абстракцией.

К моменту начала реформ правила глобальной игры уже окажутся иными. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила прежние связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает вложения в человеческий капитал и возвращение специалистов из диаспоры не просто желательными, а критически необходимыми: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, ни один даже формально правильный набор политических решений не принесет ожидаемого результата.

Несмотря на тяжесть положения, у поствоенного восстановления есть потенциальные опоры. Главный источник будущего роста связан не с тем, что породила война, а с тем, что станет возможно после ее завершения и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от запретительных процентных ставок. Именно это сформирует основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации, однако, тоже создали определенные заделы. Важно понимать: речь идет не о готовых ресурсах, а об условном потенциале, который станет реальным только при изменении институтов.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война ускорила переход к «дорогому труду»: мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку резко обострили нехватку людей. Само по себе это не благо, но в теории дорогой труд побуждает бизнес инвестировать в автоматизацию и технологическую модернизацию. Этот механизм заработает лишь при доступе к современным технологиям; иначе рост издержек без роста производительности обернется затяжной стагфляцией.

Вторая точка — капитал, оказавшийся внутри страны из‑за ограничений на вывоз. Если раньше при первых признаках нестабильности деньги уходили за рубеж, то теперь значительная их часть по объективным причинам остается в России. При наличии реальной защиты прав собственности этот капитал может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий он будет уходить в недвижимость, наличную валюту и другие «защитные» активы, не работая на развитие.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкции вынудили крупные компании искать отечественные комплектующие и услуги там, где раньше использовался сплошной импорт. Появились зачатки новых производственных цепочек внутри страны, что в перспективе может расширить промышленную базу. Однако без конкуренции риск состоит в формировании очередных монополий под административной защитой.

Четвертая точка — изменение политического отношения к целевым государственным инвестициям. Долгое время дискуссия о промышленной политике, инфраструктурных программах и вложениях в человеческий капитал натыкалась на жесткий барьер: приоритет накопления резервов над развитием. Война этот барьер разрушила: стало очевидно, что государственные расходы могут быстро расти, если это признается политически необходимым. В будущем это пространство можно использовать для разумных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров — при условии сдерживания расширения государства как собственника и регулятора и сохранения фискальной ответственности на реалистичном горизонте.

Пятая точка — расширение географии деловых контактов. В условиях изоляции бизнес вынужденно активизировал связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Сейчас эти связи используются в основном в формате сырьевой специализации и закупки импортных товаров по завышенным ценам, но при изменении политического курса могут стать основой для более равноправного сотрудничества.

Все эти элементы не работают по отдельности и не запускаются автоматически. Каждый требует целого набора правовых, институциональных и политических условий. У каждого есть риск вырождения в противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты — в «омертвевшие» активы, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в воспроизводство ренты. Недостаточно просто дождаться окончания войны и рассчитывать на саморегуляцию рынка: необходима осознанная политика, создающая условия для реализации имеющегося потенциала.

Экономическое восстановление — не только технический, но и политический процесс. Исход будет определяться не узкими элитами, а массовыми группами граждан, для которых ключевы стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым серьезным потрясениям. Именно они формируют базу повседневной легитимности нового порядка.

Для понимания политэкономических рисков важно точнее определить группы, которые так или иначе оказались «выигравшими» от военной экономики — не в смысле идеологической поддержки войны, а в смысле того, что их доходы или занятость зависят от сложившейся структуры.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту, чье благосостояние напрямую связано с военными выплатами и льготами. С окончанием боевых действий эти доходы могут быстро и существенно снизиться, затронув, по оценкам, несколько миллионов человек.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных производств. Их занятость в значительной степени держится на военном заказе, но многие из них обладают серьезными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могли бы быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа — предприниматели и сотрудники гражданских предприятий, занявших ниши после ухода иностранных компаний, а также бизнес в сфере внутреннего туризма и общепита, чей спрос вырос из‑за ограничений на зарубежные поездки. Называть их «выгодоприобретателями войны» некорректно: они решали задачу адаптации экономики к новым условиям и накопили опыт, который может пригодиться при переходе.

Четвертая группа — участники схем параллельного импорта и обхода ограничений, обеспечивавшие поставки комплектующих и оборудования в условиях санкций. По аналогии с 1990‑ми речь идет о высокорискованной и прибыльной деятельности, часто находящейся в серой зоне. В более прозрачной среде эти предпринимательские навыки могут быть направлены на развитие легальной торговли и логистики.

Инструментальных данных для точной оценки численности этих групп недостаточно, но вместе с членами их семей речь, вероятно, идет о десятках миллионов человек. Для них переходный период может означать снижение доходов, рост неопределенности и изменение привычных источников занятости.

Главный риск заключается в том, что если для большинства переход окажется временем падения жизненного уровня, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, то демократизация будет воспринята как режим, принесший свободy меньшинству, а большинству — нестабильность и потери. Для значительной части населения именно так выглядят 1990‑е, и этот опыт до сих пор подпитывает запрос на жесткий «порядок».

Это не означает, что ради поддержки этих групп нужно отказываться от реформ. Но реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, чьи интересы и страхи различаются. Политика перехода не может быть ни обещанием немедленного процветания, ни чисто карательной повесткой, ни попыткой механически вернуться к модели 2000‑х, которой уже не существует.