После начала массовых блокировок и давления на VPN‑сервисы российские власти столкнулись с нетипичной ситуацией: открытое недовольство начали выражать люди, которые прежде никогда публично не критиковали режим. Многие впервые со времени начала крупномасштабной войны с Украиной задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая считает, что нынешний этап — один из самых опасных для системы: внутри нее формируется раскол, которого не было последние годы.
Крушение привычного цифрового уклада
За последние месяцы накопилось немало признаков того, что у российского политического режима начались системные трудности. Общество давно привыкло к постоянному росту числа запретов, но сейчас новые ограничения вводятся с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним приспособиться. И главное — они все сильнее затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой среде: пусть местами она напоминала «цифровой ГУЛАГ», зато огромное количество услуг и товаров можно было получить быстро и относительно качественно. Даже первые военные ограничения почти не затронули эту сферу: популярные западные соцсети и сервисы частично заменила VPN‑доступность, а аудитория мессенджеров просто перераспределилась.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала — длительные перебои мобильного интернета, затем блокировка Telegram и попытка загнать всех пользователей в государственный мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Официальная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», однако подобная риторика плохо сочетается с тем, как глубоко цифровизировалось российское общество.
Политические последствия происходящего, судя по всему, не до конца понятны даже внутри самой власти. Курс на ужесточение контроля в интернете продвигают силовые структуры, прежде всего ФСБ. У этого курса нет полноценного политического сопровождения, а непосредственные исполнители нередко сами относятся к новым запретам критически. Над всем этим стоит Владимир Путин, который формально дает одобрение, но в детали, судя по публичным заявлениям, почти не вникает.
В итоге ускоренный переход к жестким интернет‑запретам наталкивается на пассивный саботаж на нижних уровнях власти, открытое ворчание бизнеса, временами переходящее в панику, и критику даже со стороны лоялистов. Общему раздражению способствуют регулярные крупные сбои: то, что еще вчера воспринималось как элементарное действие — например, оплата картой или онлайн‑перевод, — вдруг оказывается невозможным.
Для рядовых граждан картина выглядит просто: интернет работает с перебоями, файлы и видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «отваливается», картой нельзя заплатить, возникают трудности со снятием наличных. Сбои со временем устраняют, но ощущение нестабильности и тревога остаются.
Политические риски перед выборами
Всплеск общественного недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Исход в терминах официальных результатов предсказуем, но проблема в другом: как провести голосование без сбоев, когда власть утрачивает контроль над информационным полем, а ключевые инструменты для реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы и политически, и финансово в продвижении мессенджера MAX. Но они десятилетие выстраивали систему коммуникации и агитации в Telegram, привыкли к его сложным сеткам каналов и негласным правилам игры. Практически вся электоральная и информационная работа завязана именно там.
Госмессенджер MAX, напротив, прозрачен для спецслужб. Любая политическая и информационная активность в нем контролируема, а нередко еще и связана с коммерческими интересами. Для чиновников и политических игроков переход в MAX означает не просто координацию с ФСБ (что давно стало рутиной), а резкое повышение собственной уязвимости перед силовиками.
Когда безопасность жертвует безопасностью
Подчинение внутренней политики силовикам — процесс не новый. Но за выборы формально ответственен внутриполитический блок администрации, а не спецслужбы. Там, при всей нелюбви к иностранным платформам, все больше раздражены тем, как именно ведется борьба с ними.
Кураторов внутренней политики беспокоит непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять процессами. Решения, которые прямо влияют на отношение общества к власти, принимаются без их участия. К этому добавляется неопределенность в военных планах Кремля и его дипломатических маневрах, что еще сильнее усложняет планирование.
В таких условиях подготовка к выборам превращается в лотерею: любой новый сбой может резко изменить настроения в обществе, а до конца не ясно, пройдут ли выборы в логике «военного времени» или под лозунгами поиска мира. Фокус кампании смещается к чисто административному принуждению, где идеологические конструкции и «правильные» нарративы почти ничего не значат. Соответственно, влияние тех, кто отвечает за политическое сопровождение, сокращается.
Война дала силовикам возможность продавливать нужные им решения под предлогом «безопасности» в максимально широком понимании. Но чем дальше заходит этот курс, тем заметнее, что он осуществляется за счет более конкретной безопасности людей и институтов. Абстрактная защита государства достигается ценой ухудшения положения жителей прифронтовых регионов, бизнеса и бюрократии.
В погоне за тотальным цифровым контролем под угрозу ставятся жизни тех, кто не получает вовремя оповещения об обстрелах, работа военных, сталкивающихся с перебоями связи, и выживание малого бизнеса, зависящего от онлайн‑рекламы и продаж. Даже организация показательно «убедительных», пусть и несвободных выборов — важнейшая задача для выживания режима — оказывается второстепенной по сравнению с стремлением к полному контролю над интернетом.
Получается парадокс: не только общество, но и отдельные части самой власти начинают ощущать себя уязвимее из‑за постоянного расширения полномочий силовиков. После нескольких лет войны в системе практически не осталось реальных противовесов ФСБ, а роль президента все больше напоминает роль арбитра, склонного не вмешиваться в детали.
Публичные заявления Владимира Путина о рисках использования определенных платформ показывают: силовики получили прямой карт‑бланш на новые запреты. В то же время эти же заявления демонстрируют, насколько далеко глава государства отстоит от реальной цифровой повестки и не стремится разбираться в ее нюансах.
Элита против силовиков
Однако для самой ФСБ происходящее тоже не выглядит безоблачным. При всей возросшей роли силовых структур российский политический режим институционально во многом сохраняет довоенную конфигурацию. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, формирующие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и расширившийся внутриполитический блок, действующий не только внутри страны, но и на оккупированных территориях. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и вопреки их интересам.
Отсюда главный вопрос — кто кого в итоге подомнет. Сопротивление части элит провоцирует силовиков на ужесточение: скепсис и возражения, даже осторожные и лоялистские, побуждают их удваивать усилия по перестройке системы под свои задачи. Вероятный ответ на публичные сомнения — новые репрессивные шаги.
Дальше возникает новая развилка: приведет ли усиление давления к более жесткой ответной реакции со стороны политико‑экономической элиты? И если да, справятся ли силовики с этим сопротивлением, учитывая растущее сомнение в способности стареющего руководства решить главный вопрос войны — ни выиграть ее, ни завершить миром оно пока не может.
Сила Путина долгое время была главной опорой всей конструкции. В момент, когда он начинает восприниматься как слабый и не способный контролировать происходящее, его ценность снижается и для общества, и для элит, включая силовой блок. На этом фоне борьба за новую архитектуру власти в воюющей стране вступает в более открытую и конфликтную фазу.
